Category: литература

just a brother of mine

Es ist uns egal, es ist uns egal

— Мёнен вир дас вир-ца-у-бер… ца-у-бер-те грас, ты ж ёш, — услышал Семен, подходя к палате. И постучался.

— Сеня! Здорово, брат. Знакомься вот, — Ефимов показал на койку слева. — Борис. И какой Борис, я тебе скажу!
— Хагин, — отложил записную книжку с рисованным зайцем на обложке смуглый ефимовский сосед.
— Чего, тот самый? — не поверил Семен. Потом пригляделся: ну точно, как в дивизионной газете. — «В дубовый лист фашиста бьет…»
— «Советский снайпер-патриот», а как же! — подхватил Ефимов.

Хагин поморщился.

— Вот всем Борис хорош, а стихов наших не любит, — Ефимов покачал головой. — Воспитание у него такое. Тифлисское, что ли.
— Ифлийское, — мягко и явно не впервые поправил Хагин.
— Это где дают? — улыбнулся чудному слову Семен.
— Вообще в Москве, но на фронт из Ашхабада. ИФЛИ туда эвакуировали, — объяснил Хагин, снова завладевший книжкой.

Семен заглянул. Внутри тоже были зайцы — разные, но все ручной работы. И строчки по-немецки, не понять ничего.
— А стрелять с парка Горького люблю, — закончил Борис.

Все трое вышли во двор.

— Снайпер Хагин — это, брат, метода! Потому как если фашиста в лист бить, то крови уйма. Там, где лист этот, то ли вена лежит, а то даже артерия. Вот ее никак не соберусь спросить, — Ефимов пригладил ус, провожая взглядом очередную сестричку. — Или не ее. Ладно. Фашист так дырг-дырг-дырг, дырг-дырг-дырг. Всех других кровищей заливает своей — знай поди им там приятно! Моральный их дух фашистский от этого дела тю-тю. Псюхалогика называется, мне тут начмед сказал.
— В целом верно, — согласился Борис, не отрываясь на ходу от очередной страницы.

— Как угораздило-то? — спросил его Семен.
— Со «штуки» его, — опять вмешался Ефимов и осторожно рубанул воздух перед собой, — ёшшш. Ну и наши ее потом тоже, — Ефимов рубанул вторично. — Под Фрайфельдом зенитчики завалили, знакомые все места.

Семен посмотрел на Ефимова.

— Там еще Леонтий «вальтер» в сетке для картохи нашел, когда от Керчи шли, помнишь? И так понес.
— А-а-а-а! — Семен хлопнул себя по лбу.
— Ну вот. Как Степаныч пошел нах норд-вестен свою семьдесят седьмую догонять, так и Бориса ко мне. Со Христовым, так сказать, воскресеньицем. Двух часов коечка не простояла! — обрадованно заговорил Ефимов.

— А с юнкерсом-то чего?

— Первый сорт вышло. Пилот полный аллес капут, второй бегает где-то. К нему — Ефимов показал на Хагина, — особист приходил, рассказывал. Знаменитость же, не как мы. И еще вот книжку с зайчиками принес, рядом с парашютом нашли. Спрашивал, как да что внутри. Борис же в немецко-фашистском дока!

— Ну вот что, друзья, — Хагин провел свободным пальцем по переносице и закрыл книжку. — Кажется, кому-то пора заняться делом. Савва Игнатьич, покажем боевому товарищу наши успехи?
— Я могу и на табуреточку встать, — обиделся Ефимов. — Мне не жалко.
— Для детского сада ты слишком громоздок, — всерьез ответил Борис. — Сломаешь скамейку — прощай, аттестат.

— Он меня учить оттуда заставляет, — пожаловался Ефимов. — Узнал, что я третий год фашистский для себя учу, и пристал. Говорит, стихи, стихи. Какие стихи, ни рифмы, ни смысла, мутота какая-то…

— Для товарища из органов тут действительно ничего интересного нет, — Хагин провел зайцем в воздухе. — А вот для романо-германской традиции верлибра в ее актуальном изводе… ну вот хотя бы давай опять «Im blau-dunklen Wald…». Только ты нормально читай, Савва, — Хагин протянул Ефимову книжку. — Сколько бьемся.

— Айн момент! — обреченно поднял правую ладонь Ефимов.
— Потом курнешь, — Хагин продолжал держать. — Прочитаешь и сразу курнешь.

— Кх… ёшшш. Таак. Вот. Im blau-dunklen Wald, wo die Espen zittern…
— В темно-голубом лесу, — тихо перевел Семену Хагин, — Там, где осины дрожат. Это пока подстрочник, но ты поймешь.
— Wo die Zauber-Eichen ihre Blätter фыр… фыр, бть.
— Verlieren, — подсказал Хагин. — Там, где волшебники -дубы свои листья роняют…
— Я бть щас сам чего выроню, — сообщил Ефимов. — Es ist uns egal, es ist uns egal…
— Мм! — запротестовал Хагин. — Умничка такой. А две строчки ты куда сбондил, в Мосэстраду?
— Я гляжу, ты у фашистов кровушки-то недопил, — тяжело посмотрел на него Ефимов. Затем передал книжку Семену. — Товарищ Горбунков, ну хоть ты ему скажи!

Семен вгляделся в книжку, пытаясь соединить четкие чернильные буквы немца с карандашными строчками Хагина, петляющими среди трех нарисованных зайцев, вооруженных громоздкими на их заячий росток литовками. «Сенокос. Как у нас всё. Как у людей», — подумал он.

— Боря, ну правда, — сказал Семен наконец. — Я, конечно, не знаю, как надо, как правильно. Но вот если последнюю строчку чуть-чуть поменять, то смотри, как здорово будет:

Это нам все равно, это нам все равно,
Что боимся мы волка с совою.
Наше дело с тобой — даже в час роковой
Приближаем рассвет над Москвою!

— Оох ёооооо! — заорал Ефимов. — И в рифму-то, в рифму! А, Борис? Вот что Семен Семеныч творит-то! Мастер-то какой! Исключительный!
— В целом да, — глухо согласился Хагин. — Но еще надо. Это. Поработать будет.
— Да я что, — потупился Семен. — Просто вот у Леонтия «вальтер», Титаренко на «мессере» летает. А мы тут, выходит, тоже на трофейном воюем как умеем. Даже в госпитале. Кто, кстати, конструктор-то?
— Бойс, — понял Семена Хагин. — Йозеф Бойс написано.
— Оригинально, — подумав, сказал Семен.
just a brother of mine

Балахрыст

И Алиса начала:

Вздымает всеобдержный врюх
Ахтительный нахлын —
В кранях, где обосдряет нюх
Лишь балахрыст один.

Он верхосыткой внёс баржи
безвсклонный быстроток,
довергнув вержи верезжи,
уведанной ввивок.

У бьючих жил, уятый вжом,
Вавакнет кортома —
Там жил боеохочий пстырь,
Возливостный весьма.

Вперед, возьми держалень, дочь!
Бости напередымь!
Седибай довстани всю ночь,
Чтоб будорахнуть рымь —

Туда, где поноровку их
Долбяшит голендай
И впрост бажанит бобылих
Бабнюк и бабыляй.

Сбардать елужной жубри нос,
Где губ жемочком всяк —
И вашей чести не впронос,
И нам за всесвояк!


— Что ж, порядно, — припынил Алису Вахлюй-Вахляй. — Стало быть, так: "ахтительный" — это ахнутый и восхитительный. Слова такие я берестягами называю: две грамотки в одной увязке. Балахрыст — шатун, шлендра. Вот тебе еще одна берестяга.

— А где находятся краня? — поинтересовалась Алиса.

— На раненых кранах, где же еще, — чуть взраменился Вахляй. — Как кран какой переранится, там и посыщи.

— А бобылиха что такое?

— Жена бобыля, - усветил Вахлюй. — Только они с бобылем норовами колико тому подрасшиблись, оттого враспругу живут.

— Но тогда где же дочь возьмет держалень?

— Держалень? — Алисе показалось, что Вахлюй-Вахляй спурошил свою бороду от возмугодования. — Думаешь, это так навскок: раз — и держалень? Разве что если в волглую рымь зайти. И то если не будорахать, а вдумливо шаргать, устрастчиво.

— Скажите, — вежливо спросила Алиса. — А есть ли такие стихи, которые вам, — она запнулась, разыскивая приятное собеседнику слово, — невподым?

— Не знаю таких мочь, — личие Вахлюя пересветило.

Разби, раопро тишину
Отрона ап оды,
Шапро, олако олону
Бетонные уды, —

завела Алиса, внимательно глядя на истремающееся личие Вахляя. Но ей не удалось дойти даже до рано доломито кад норого Иванова, как бородатый солгач стремливым зашвырком слетел со стены.

"И никакой он не ахтительный", — уже без запинки подумала Алиса. И пошла — вдоль и вдаль.
just a brother of mine

Х/ф "Трудно быть богом" (2013)

Ключ от "Трудно быть богом" Герман положил где-то во второй сцене. Там, где все земляне Арканара собираются на пикник - что-то вроде Гошиного ДР в оскароносной "Москве слезам не верит", с поправкой на говно и ветки. Мэнээсы, посланные на инопланетную картошку - вот они все кто. Занимаются они тем же, чем занимаются на картошке мэнээсы. То, что картошка оказалась далеко и насовсем, только усугубляет обычаи и традиции трудового шестидесятничества, дошедшие и доныне.

Пьют они, надо сказать, местное плодововыгодное (ежевика, похоже), от которого рыгают и мутят. Собственно, блюют и мутят - во всех смыслах. А потом опять пьют. Вровень с местными и даже иногда вырываясь вперед.

Соответственно, весь бардак, содом и чад кутежа уродов - это коллективный пьяный бред, упиханный коленом в узкий круг локаций: арканарский скотный двор - арканарские машинно-тракторные мастерские (цепи, веревки, всякая хрень) - контора председателя и, конечно же, опорный пункт арканарского анискина, орла нашего дона Рэбы. Грязь, срань, вонь и мухи в агропромовском ассортименте. Плюс общий бардак - не столько по жизни, сколько предраспадный. Ну, то есть, перед очередной поножовщиной, после которой все опять повторится сначала: куры, гуси, румата табака в качестве локального божества (а вы еще столько попейте, так и Джигурде замолитесь).

То есть, разброд и шатание по экрану полностью и абсолютно оправдывается художественной логикой. В которой за Эсторского сойдет даже Ярмольник, несколько раз произнесший слово "тоска" с многозначительной паузой. А уж Цурило - Пампа, подвергшийся очередной содомии (любил Алексей Юрьевич унижать в кадре огромного хтонического лысого мужика), покойный Петечка Меркурьев, который отснялся как бы не десять лет назад, и масса других людей вроде Герчикова и Либабова - хороши, а то и прекрасны. Что-что, а работать с актерами Герман умел на все сто.

Все это, правда, не дает ответа, почему на получившийся ч/б фильм категории Ц потребовалось три часа зрительского времени и пятнадцать лет работы съемочной группы. Но - необходим ли вопрос? Давайте-ка лучше еще ежевичного эсторского или ируканского под колхозный пейзажик с гилякою.

Ну и главное: на сто восьмой минуте в кадре замечен белый уюй. Абсолютно трезвый.
just a brother of mine

Моисеич умер

Яков Моисеевич Подольный. Четыре единички, 11.11. шестьдесят шесть лет назад - сегодня. Великий игрок, прекрасный поэт, верный друг.

Мне sinantrop навсегда запомнится таким.



Марина, Вера, друзья - с вами.
just a brother of mine

Момент бабушкиной истины

1. - Старшина! - Алехин повел головой, ища взглядом и не видя, не находя радиста. - Срочно передайте Первому... открытым текстом... - с усилием произносил он. - "Гребенка не нужна!.. Бабушка приехала!.. В помощи не нуждаемся..." Повторяйте непрерывно:. - уронив руку с набухшим тампоном и опуская голову, проговорил он. - Бабушка...
- Повторяй до бесконечности! - подхватывая за подбородок голову Алехина и другой рукой проворно расстегивая ворот его окровавленной гимнастерки, властно приказал старшине Таманцев. - "Бабушка приехала! Гребенка не нужна! В помощи не нуждаемся!.." В темпе!.. Дублируй на запаске!.. Бегом!!! Жми!..


2. — Бабушка приехала! — кричал удав. — Ура!!!
Попугай тоже кричал что-то радостное. И мартышка тоже кричала. Правда, она кричала не что-то, она кричала вообще!
— Одну минуточку, — сказала бабушка удава, оглядываясь назад. — Я ещё не совсем приехала, я ожидаю прибытия своего хвоста с минуты на минуту.


Вот я и думаю: тролль ли писатель Григорий Бенционович Остер писателю Владимиру Осиповичу Богомолову - или просто время такое было? Одно и то же, да: "В августе 44-го" - 1974, сказки совсем немногим позже.
just a brother of mine

Внезапный уюй в русском стихосложении



Этим УДПВ работы Роба Палмера мы начинаем сбор поэтической антологии, посвященной уюям.

Наверняка ведь каждый русский поэт в минуту жизни тяжкой, подталкиваемый особенностями русской же орфографии, помимо воли обращался к образу уюя. Вот, например, Евгений Александрович Евтушенко пел светлый образ незнакомого мне, но такого загадочного уюя Э:

Завидую я.
      Этого секрета
не раскрывал я раньше никому.


Уюй, уюю, уюя, уюем, уюе и еще мн.ч. - думаю, знатоки поэзии наловят нам массу великолепных экземпляров разнообразнейших уюев, уютно угнездившихся в потайных дуплах отечественной версификации, никем не узнанных до нынешней поры. Во всяком случае, я бы очень попросил об этом этих самых знатоков.

Ну а если кто свое захочет написать - осознанно, мотивированно, с полным осознанием места уюя в родной словесности, - так и вообще нет слов. Вот.

UPD. Множество прекраснейших уюев - найденных и рукотворных - можно обнаружить в фейсбуке, где собрались поэты, ученые и многочисленные сочувствую(ю)щие.
just a brother of mine

Бэтман Аполло как |_| русской реэволюции

Кажется, у народа появилась объединяющая нац. идея - опрокинутая, как часто бывает, в терминологическую область самой читающей страны: "последний Пелевин - говно". Сводный хор либералов, карго-либералов, государственников и охотнорядцев соврать не даст.

Кто-то разобиделся на неуважение к белым ленточкам. Кого-то поворотило от антифеминистской риторики. Другие пеняют автору на излишнюю катастрофичность мировосприятия при обилии шуток про пизду, собранных в одном месте - дело Мохнаткина, Pussy Riot, далее везде. При этом, ругая Пелевина, мало кто осознает, что с момента приятия четкой производственной дисциплины по контракту "раз в год по книге" Пелевина - и до того не баловавшего собой как таковым - не стало вовсе. Есть некая сущность, которая добросовестно (а мог бы и профилонить) и внимательно наблюдает за миром. В том числе за некоторыми вашими жжшками в частности (в "Бэтман Аполло" оч. прочитывается начитанность в этой области), а также за качающими из торрентов и срущими в комментах вообще. Есть Уленшпигель - в переводе "я ваше зеркало". Нельзя сказать, что амальгама его абсолютно честная, стекло - прецизионно прямое, а рама его до краев полна бездною вкуса, хоть и весьма хайтечна. Но главное богатство зеркала никогда не состояло в его ТТХ - и мы с вами, дорогие нарциссы, это знаем как никто.

У вас нет ощущения неведомой ебаной хуйни - одной на всех, причем с её ценой уже разобрались за нас? Нет? Рад за вас.

А у Пелевина оно есть. Либо он удачно притворился, что оно есть. Настолько удачно, что на выходе получился прекрасный пафмлет - со всеми достоинствами Пелевина и недостатками жанра; морализаторство, затянутость, мало собственно Пелевина 90-х. Тем не менее, как многое здесь началось со "Что делать?" - так многое же, по уму, должно завершиться с нынешним пелевинским "Чего не делать?" (не дергаться, прежде всего, и не придавать слишком много значения собственному социальному темпераменту, если он еще сохранился - вне зависимости от занимаемой стороны). Конечно, на самом деле тут не завершится ничего, ибо страдание - боль по поводу боли - у нас сильнее самой боли. Но, хотя бы, не говорите о том, что Виктор Олегович не предупреждал.
just a brother of mine

Плоть да толпа: one word

1. Вы соглашаетесь в комментариях участвовать в игре.
2. Автор дневника даст вам слово.
3. На это слово вы должны написать пост у себя в дневнике. То есть это слово будет темой вашего поста. Ваша цель – изложить в нем ваши мысли касательно данного вам слова. А уж какие мысли – зависит от слова, которое вам дали, оно и определит, каким будет ваш пост – серьезным, глубоким, смешным, ироничным, развлекательным и т.д...
4. Вы копируете к себе правила игры и пишете свой пост.
-

подхватил я у доктора наук профессора roman_shmarakovа. Вместе со словом "дукат".

ДУКАТ, если верить Брокгаузу - "золотая монета, ценою около 3 рублей". Как верующий в Брокгауза, чувствую себя настоящим обладателем - (calculating pause) - трехсот тридцати трех дукатов. И одной дукатной трети, хотелось бы добавить; но - не будем мелочиться, спишем на "около".

Дукат - это Шекспир, говорит жена моя Ящерь. В смысле, у Шекспира в пьесах бывают дукаты, и Ящерь говорит именно об этом. Но мне и тремстам тридцати трем хотелось бы думать, что Шекспир дукат хотя бы на треть. Радостно найти своего.

Был еще такой мерзкий папирос "Дукат". Как его ни допиливали, всё равно вонял. Кажется, он уже умер либо переродился в облачко. Треть с ним.

"Позывной "Дукат" с начала второй войны слыл у спецов несчастливым..." Так, может быть, я начал бы книгу о непростых буднях кого-нибудь, если бы знал, о чем именно можно писать. И, главное, зачем нужно.

Тем более, дукат - всем количеством своим - уносит в мир цехинов, пиастров ("Остров с."), экю, ливров и пистолей ("Три м."), а также весьма многогранного дублона. Скупой р., к примеру: "Тут есть дублон старинный. Вот он. Нынче". Или просто дать кому в дублон - тоже ведь звучит, не правда ли. В дукат так дать нельзя. Хотя.

А еще он, дукат, бывает чечевичным. Триста тридцать три повода для первородства, без какой-то мелочи. С ума сойти.

* * *
м?