July 22nd, 2012

just a brother of mine

Хилая дура

Владимиру bereziny

15.5.1963 (14 часов 38 минут)

"Agent 007 med rätt att döda". Она ненавидела этот фильм уже в Лондоне в прошлом году, ненавидела и теперь, когда картина добралась сюда, засиженная положенными точечками на афишах. "Не слишком ли ты сильно по пустякам, малыш?", наверняка спросил бы он. Однако с тех пор, как он с ней говорил последний раз, прошло семнадцать лет. Восемнадцать, поправила она себя. К тому же - наверное, по контрасту с ним - её до смерти раздражал этот сухонький, но при том круглолицый бодрячок "с разрешением убивать", skit också. И, в конце концов, точно не она первой придумала проводить встречи со связниками в кино - строго под сеанс, без числа. Да и не он тоже, чего злишься-то.

И не на что сегодня: Фрида ведь появилась. Одна бумажка, раздел "объявления". И два слова, шепотом, как всегда - фамилия, имя. "Люди, я любил вас, будьте бдительны" - откуда-то пришло ей в голову; она не сразу поняла причину. Поняв, нервно тряхнула головой. Волосы её даже в войну не разлучались с хорошими американскими шампунями; отсюда их слал в Берлин дядя мужа, видный местный нацист. Правдой во всей этой истории был только муж. И шампунь, конечно. Поэтому до сих пор... грива, вспомнила она слово. Наконец-то.

Имя, фамилия. И много денег - тех самых, которые две её жизни назад пауками расползлись по миру: черных, молчаливых денег, не тревожащих посторонний досуг лишним высверком. Цюрих, Асунсьон, Вальпараисо, Бейрут, Буэнос-Айрес, Вашингтон и, конечно, эти дождливые места - когда вымокшие, а сейчас придушенные в ожидании раскатов первого грома, которые сутки не желающего греметь. Адресов было много, а имена - и люди за ними - стали проступать только сейчас. Обрюзгшие, располневшие, уже лысые, некоторые, поди, с зубами на ночном столике... Не злословь-ка, красавица, оборвала она себя. Не лучше ль на себя, кума, поворотиться, сынку, экой ты смешной какой.

За четверть века вдали от Спасо-Наливковского переулка родной язык её окончательно зажил самостоятельной жизнью, всё чаще и всё более похожей на чьи-нибудь последние дни. Обрывки прочитанного в детстве и услышанного контрабандой (советские моряки всё чаще заходили сюда - Балтика, всё под рукой, да не укусишь; ну вот, опять...), мельком подуманного и давным-давно выстраданного прихотливо вязались друг к дружке, то затевая бессовестную чехарду без правил и смысла, то просто пихаясь и выталкивая на поверхность либо что-нибудь тёплое, из детства, либо наоборот - то, что она рассчитывала укрыть в холоде. Для надежности. От себя. Хотя какой-такой себя? От той осталась только фамилия в переводе на местный. И на прошлый местный. Если не считать Швейцарию и Париж; а что их считать-то, промелькнули на бегу... "Хилая дура я стала" - улыбнулась она, впервые увидев своё новое имя в книжечке с тремя коронами; так и живёт, вовсе не похожая. "Ни на что", пронеслось теперь.

Гроза не шла, не поила. В висках стучало: Йенсен. Господин Йенсен. Одинокий, живет у черта на рогах, зацепок никаких - кроме одной: ездит сюда к докторам, останавливается в семье дальнего племянника - не в гостинице, хотя денег-то... Кажется, жмöт? Слово, выстукивая что-то неведомое своё, перекатывалось под куполом нёба, не смея прозвучать и тем выдать. "Мамочка по-рязански", неожиданно верно вспомнила она; нельзя, нельзя - ни поплакать, ни сказать. Играй, малыш, играй.

Клочок газеты ("Для услуг порядочной многодетной семье требуется квалифицированный кулинар и педагог, разумное вознаграждение по договоренности") она выучила ещё в кино. Сделать так, чтобы по объявлению смогла дозвониться только она, было бы делом несложной техники. Но даже её применять не пришлось.

- Я не уверена, что он хорошо воспитан, - пробормотала бледная женщина с глубокой, совсем не по возрасту складкой между бровями. И посмотрела - сначала на угрюмого пшеничного парнишку лет десяти от силы, потом на неё.

А она вспомнила, как у нее над головой стояли полицейские, и она слышала, как они разговаривали; а слов она не разбирала, потому что далеко внизу, под ногами, грохотала вода; и она стояла на двух скобках, а в руках держала детей и все время панически боялась потерять равновесие и полететь с ними вниз, в эту грязную грохочущую воду; а когда она услыхала над головой голоса, она решила: "Если они откроют люк, я шагну вниз. Так будет лучше для всех". А потом мальчик заплакал - сначала тоненьким голоском, едва слышно, но ей показалось, что он кричит так громко, что все вокруг сразу его услышат; и она склонилась к нему – так, чтобы не потерять равновесие, и стала тихонько, одними губами, напевать ему колыбельную; но мальчик, не открывая своих припухлых синеватых век, плакал все громче и громче; а девочка тоже проснулась, и теперь дети кричали вдвоем. Она опять представила себе до мелочей, как она оттолкнет головой люк, как положит детей на камни и как распрямит руки и отдохнет хотя бы минуту, перед тем как вылезти отсюда. Она оттягивала время по минутам, заставляя себя считать до шестидесяти - и, чувствуя, что начинает торопиться, останавливалась и начинала считать заново.

Досчитав до сорока двух - так ей показалось, - она улыбнулась хозяйке дома:

- Не беспокойтесь. У меня дети быстро становятся...

Как всегда, никто не заметил маленькой запинки перед нужным словом. Даже Малыш.