June 28th, 2011

just a brother of mine

Творческая лаватория

<...>
О л ь г а  П е т р о в н а  (ударяет ко-
луном по полену, которое,  однако, нисколько
не раскалывается).
    Е в д о к и м  О с и п о в и ч. Тюк!
    О л ь г а  П е т р о в н а. (Надевая пе-
нсне, бьет по полену).
    Е в д о к и м  О с и п о в и ч. Тюк!
    Е в д о к и м  О с и п о в и ч  (Надевая
пенсне). Евдоким Осипович!  Я вас прошу,  не
говорите этого слова "тюк".
    Е в д о к и м  О с и п о в и ч.  Хорошо,
хорошо.
    О л ь г а  П е т р о в н а  (Ударяет ко-
луном по полену).
    Е в д о к и м  О с и п о в и ч. Тюк!
    О л ь г а  П е т р о в н а (надевая пен-
сне). Евдоким  Осипович! Вы обещали не гово-
рить этого слова "тюк".
    Е в д о к и м  О с и п о в и ч.  Хорошо,
хорошо, Ольга Петровна! Больше не буду.
<...>

* * *
Даня жил в коммунальной квартире на Надеждинской улице. На третьем этаже.

Его комната представляла собой половину некогда большой комнаты, разделенной перегородкой. В нашей половине было метров пятнадцать, не более.

Это была не стена, сквозь нее всё, что происходило на той половине, было слышно. А там жили старуха-мать и ее дочь.

— Мама, мама! — укоризненным голосом выговаривала дочь. — Ну что вы опять напикали в кровать!

Даня делал мне знаки, прикладывал палец к губам: тс-с!

Через некоторое время снова:

— Опять! Я же вам сказала, мамаша, чтобы вы кричали, когда вам надо пикать.

Мы помирали от смеха, сгибаясь пополам. А Даня мне шопотом:

— Молчи! Молчи!

Старуха всегда делала в кровать, потому что она не вставала. А дочка приходила домой, и повторялась та же сцена.

— Мамаша, я вам сказала, мамаша. Вы меня все-таки не хотите слушать!

— Э-э, — хныча отвечала ей старуха, — я хочю слюшать!

— Нет, вы не хотите делать так, как я вам говорю, мамаша! Я уж больше не могу…

Даня, сам давясь от смеха, мне одними губами:

— Молчи, чёрт!

Этот разговор за стенкой мы слышали каждый день.
(c)