September 5th, 2010

just a brother of mine

о СТАЛИН!!111е мудром, родном и любимом

Среди крайне немногочисленных трофеев 23-й ММКЯ - "Крещенные крестами" главного художника БДТ Эдуарда Кочергина и "Довлатов" в малой серии ЖЗЛ от питерского же писателя (же) Валерия Попова. За первым по разумной цене гонялся давно, второе - свеженькое, только появившееся - взял по определению.

Многобуквенный спич совершенно не о Кочергине и не о Довлатове начну с апологии коллеги - Анны Наринской, книжного обозревателя "Коммерсанта".

1.
Когда речь идет о т.н. нонфикшне (а читаю последние несколько лет в основном мемуары, дневники и поэзию, от новой "художки" en masse куда-то отошёл, - временно, надеюсь), на наблюдения Анны Наринской я могу полагаться в очень большой степени. Процентов на 80 от последующих собственных, не меньше. Выяснено уже годами: прочитал Наринскую - и, в принципе, дальше саму книгу можно не читать. Не читать в моем случае мешает только лень - лень преодоления тяги к интересным для меня буквам.

Поэтому в отношении "Крещенных крестами" я смело доверюсь наблюдениям Анны, опубликованным в "Коммерсе" летом, когда книга получила "Нацбест". В смысле, приму на веру, что там есть то-то, нету того-то, а больше ничего важного для дальнейшей картины не изъято и, тем паче, не выкадрировано из нехороших побуждений.

Что же там есть?

<...> При заданном временем наборе душераздирающих горестей — арест отца и матери, смерть брата, мытарства по детприемникам, путешествия в теплушках, голод и расставания с друзьями — "Крещенные крестами" — это не столько даже ностальгический, сколько поэтический текст о том, что никогда нельзя терять надежду, о том, что мир не без добрых людей, а любовь сильнее смерти. Тотальный, не позволяющий продохнуть и, главное, оглядеться кошмар сталинского времени здесь как будто выведен за скобки. Кочергин не хочет никого просвещать или убеждать, он принципиально ведет разговор с единомышленниками, с теми, кому ничего не надо объяснять, зато можно многое рассказать.

И это вполне поразительный рассказ. В 1945 году восьмилетний мальчишка сбегает из находящегося под Омском детприемника для детей врагов народа и в течение шести лет пробирается в Ленинград, к матери. <...>


Суждения же, выносимые Наринской из её высокоточных наблюдений, тоже являются для меня мерином чем-то вроде указаний, руководящих и направляющих. [apology mode off] Как "Очень вызывающе" Л.П. Калугиной для её секретарши Верочки: "Значит, хорошие сапоги, надо брать".

<...> И как же украсила бы лет десять назад премиальный процесс такая книга! Как было бы хорошо, если б ее тогда наградили хоть "Букером", хоть "Нацбестом", хоть чем-нибудь еще. Как бы это прочистило всем мозги, показало бы, что существуют не только приевшиеся и принятые способы писать о сталинском времени, о сталинском детстве, об "Эсэсэсрии". Но написанная и изданная сегодня, эта книга оказывается отодвинутой от того места, где происходит интересное, она дает ответы, но не задает вопросов. И уж точно она совсем не подходит под разряд книги актуальной, намечающей новые пути, книги, обращенной в будущее, то есть такой, ради которой, в сущности, литературные премии и придуманы.

Строго из текста - при явной непрописанности периода про интересное, ответы и вопросы - следуют два вывода:

а) разговор с предполагаемым единомышленником об "Эсэсэсэрии" новым способом - без приевшегося и принятого способа разговора о кошмаре сталинского времени - был бы хорош и нов году в 2000-м, а сейчас ничего нового в нем нет;
б) разговор о сталинском времени на фиг никому сегодня не нужен. Как таковой.

Пункт б) сразу отбросим в топку и поговорим про пункт а). На примере "Довлатова" Валерия Попова и поговорим.

2.
Августовский "Октябрь" дал замечательную возможность ознакомиться с центральными главами, посвященными собственно Довлатову; это здесь. Сразу можно заметить, что от Попова прилетело почти всем, включая Довлатова - а поскольку автор, варившийся в том же кругу Ленинграда шестидесятых, никогда не был замечен ни в стилистической скудости, ни в отсутствии наблюдательности, то звучит прилетевшее особенно обидно. Поэтому, когда выяснилось, что родственники и знакомые Довлатова вышли против книги только что не единым фронтом - запрет на публикацию фото ("Довлатов" - первый ЖЗЛ без вкладок с картинками; wow), запрет на использование львиной доли переписки и т.д., - я этому удивился, но не сильно.

Скажу только, что этот том ЖЗЛ в кавычках не нуждается: полноценный Довлатов Валерия Попова, каковыми в свое время стали Пастернак и Окуджава Дмитрия Быкова, а также Леонов Захара Прилепина. Полноценный - даже при том, что "Довлатов" Попова после всех атак в итоге вышел в малой серии ЖЗЛ; тут надо вообще молиться, чтобы автор и издательство не наловили исков - по сюжетному образцу процессов вокруг тома переписки Довлатова и Игоря Ефимова (а там ответчики, надо сказать, продулись крепко).

Можно спорить, можно не спорить о чистоте ЖЗЛ-жанра, но ищущим таковой чистоты просто не стоит читать ЖЗЛы Быкова, Попова и Прилепина: на выходе - при всей добросовестности в обращении с фактурой и всех ограничениях биографического жанра - будет донельзя пристрастная книга другого большого писателя. Или, что то же самое, книга донельзя беспристрастная. И слава, надо сказать, богу.

При этом профилактическая децимация редакторскому составу ЖЗЛ не повредит. Это Попов может, говоря о 1960-х, путать "Белые одежды" с "Не хлебом единым" (бабе цветы, дитям мороженое: "Одежды" после XXVII съезда, "Не хлебом" - после ХХ-го), приписывать авторство фразы о стилистических разногласиях с Советской властью Бродскому противу Синявского и т.д.; редактору же - редакторово; а? что? цап-царап. Но даже эти помарки работают на метод описания эпохи, избранный Поповым. В установочных главах - детство, юность героя; самое место и время для автора рассказать, кто ты герою (друг, современник, однокашник, а то и литературный потомок, смелость взявший), и какими инструментами будешь пользоваться, и по каким правилам играть будем, -

читаем (стр. 37):

<...> Спасибо родителям - они нас не только родили, но и показали, как честно и доблестно жить "при любой погоде". И таких родителей, кстати, было много, кого ни спроси из моих друзей - все довольны. Нет, не было тогда, как многие считают, повального рабского страха - но не было и всеобщего бездумного энтузиазма. Родители наши трезво понимали, что Сталин - злодей, сгубивший множество невинных людей... Ну и что теперь - ложиться и помирать? Нет, лучше работать, и жить, и получать все возможные удовольствия... Думаю, для нас это было самое правильное воспитание. <...>

Новенькая книжечка, горячая. И, с нею под мышкой возвращаясь к суждениям Анны Наринской о методе Эдуарда Кочергина, следует признать: Анна, говоря о том, что спокойный разговор о Сталине и его времени неактуален, выдает желаемое за действительное. Иначе зачем в 2010-м называть его "новым способом" раскрытия темы? И вообще обозначать его как нечто, достойное упоминания? "Смотрите, он говорит о сталинском времени и не кошмарит нас!" - ну к чему заострять на этом внимание, раз всё и так известно.

А вот зачем.

3.
Говорить о том, что круг единомышленников по вопросу "Сталин - злодей" толком не сформирован, нельзя: он есть, функционирует, и нас таких много. Но дискурсАми внутри этого круга, видимо, всё ещё заправляют те, кому - по гражданскому темпераменту ли, по вкусу ли, еще почему - каждый раз, говоря о Сталине, нужно обязательно переходить с русского произношения на радзинское. На письме оно примерно выглядит как СТАЛИН!!11 Переходить самим, требовать этого от других - активно ли, молча; и с помощью данного звукового шибболета, видимо, и выявлять своих - кто кивает согласно, кто не сморщился. Хотя сморщившийся, чаще всего, просто не выносит визга как такового (не говоря о Радзинском как таковом), а человеком может оказаться вполне дельным и нашим.

В чем права Анна Наринская - в том, что тренд "ну Сталин, ну убийца, но люди вообще-то жили, да?" на самом деле не новый. Для Питера. Особенно для Ленинграда. Только не для мемуаристики, а для поэзии и belle lettre. Бродский не бегал по Васильевскому острову - да и по любому другому - и не орал СТАЛИН!!11 Ни при жизни, ни перед умиранием. Что характерно, Довлатов тоже не бегал с этим стеклорезом на губах. Уфлянд не бегал. Горбовский, Рейн, отец Анны - Анатолий Найман не бегали. Анна Ахматова - и та не приближалась: "Реквием" - про "муж в могиле, сын в тюрьме", и о памятнике мне. Именно в такой последовательности. Жизнь идет себе жизнью, и Сталину - виновнику её бед по второй позиции - в ней места не находится.*

Кочергин - тоже питерец. И Попов питерец. А питерцы, кого я знаю, даже БЛОКАДА!!11 не кричат в большинстве своём. Хотя это - побольше и пострашнее, чем Сталин. Но блокада там - у каждого своя. Семейная, тихая, родная даже, как мама замёрзшая в той комнате лежит.

То есть, в крайне сухом остатке
поэтам и прозаикам - можно говорить о сталинском+ времени без обязательного обнародования шибболета. А мемуаристам и биографам - не то, что нельзя: тоже можно. Но в их исполнении это пока что - тема для разговора. Обсуждения: "А можно ли так?". И - по факту - некоторого удивления: "можно, ты смотри-ка".

И нужно, на самом деле.

4.
В режиме констатации, но,

кажется, давно наступило время признать: Сталин и сталинизм в нашей стране среди людей нашего круга - у каждого свой, интимный. Как убитая в третьем классе тобой или соседом кошка; как обещанное бабушке - и не сделанное, а мучаешься до сих пор; как иной, но чисто подростковый "-изм", наконец. Нечто имманентное - ибо даже тот, кто выше всех, не способен сделать бывшее небывшим; неотъемлемое, подчас стыдное. С понятным отношением для своего круга. Повод для тихого смущения, переживания - втихаря или с теми самыми единомышленниками. Для научной работы по истории и просто увековечиванию памяти жертв - кто может, кто склонен. Для написания статей. Для создания произведений. Для рефлексии. В частности - для памяти.

Но не крика в лицо кровавому палачу: он умер и не услышит, а живущим подчас неприятно, иногда - до рези в ушах. И уж точно не для кидания камней в эпоху как таковую.

И тут - пожалуй - только две цитаты. До странности сбежавшиеся.

Милые дети, <...>
Не слишком сердитесь на родителей, помните, что они были вами и вы будете ими.
Кроме того, для вас они — родители, для самих себя — я. Не исчерпывайте их — их родительством.<...>


Марина Цветаева, 1938.

<...> Стойкости, оптимизму, умению работать везде и всегда мы обязаны, конечно, нашим родителям. Сказать про них, что то было поколение запуганное, раболепное, бездеятельное может только полный дурак - ему, значит, досталось от родителей лишь слабоумие. <...>

"Довлатов" (2010), Валерий Попов (р. 1939).

*Collapse )